Готовые сочинения

  • Увеличить размер шрифта
  • Размер шрифта по умолчанию
  • Уменьшить размер шрифта

Тема вечности в поэзии М. Ю. Лермонтова

Печать

Тема вечности в поэзии М. Ю. Лермонтова

1. Д. С. Мережковский о мистической легенде.
2. Две стихии — воспоминание и забвение в твор­честве Лермонтова.
3. Предчувствие собственной гибели.
4. Смерь и вечность в понимании Лермонтова.

У Д. С. Мережковского в статье «М. Ю. Лермонтов. Поэт сверхчеловечества» есть упоминание о следующей легенде: «Произошла на небе война: Михаил и ангелы его воевали против Дракона; и Дракон и ангелы его воевали против них; но не устояли, и не нашлось уже для них места на небе. И низвержен был великий Дракон. Существует древняя, вероятно, гностического происхождения легенда, упоминаемая Данте в Божественной комедии, об отношении земного мира к этой небесной войне. Ангелам, сделавшим окончательный выбор между двумя станами, не надо рождаться, потому что время не может изменить их вечного решения; но колеблющихся, нерешительных между светом и тьмою благость Божия посылает в мир, чтобы могли они сделать во времени выбор, не сделанный в вечности. Эти ангелы — души людей рождающихся. Та же благость скрывает от них прошлую вечность, для того чтобы раздвоение, колебание воли в вечности не предрешало уклона воли во времени... нам надо забыть, откуда — для того, чтобы яснее помнить, куда. Таков закон мистического опыта». Исключения из этого закона редки, так же как и редки те души, для которых приоткрылся завес тайны. Одна из таких душ — Михаил Лермонтов.

Еще пятнадцатилетним мальчиком Лермонтов сказал: «Я счет времени потерял». Можно было не воспринимать эти слова подростка всерьез, если бы они ни принадлежали Лермонтову, поскольку этот человек никогда не шутил, говоря о себе. Так как другие люди говорят просто: моя жизнь, Лермонтов говорил: «Моя вечность». И главными в его творчество становились две стихии — воспоминание и забвение. Пятнадцатилетний Лермонтов говорил:

О, когда б я мог забыть,
Что незабвенно!...
Гораздо позже в поэме «Демона» появляются следующие слова:
Забыть? Забвенья не дал Бог.
Да он и не взял бы забвенья.

Кажется, что Михаил Лермонтов обладает способностью, никогда ему не изменяющей, возвращаться в детство, в какую-то исходную точку, прошлую вечную правду.

Накануне смерти, он «предается таким шалостям, которые могут прийти в голову разве только пятнадцатилетнему мальчику». «Бегали в горелки, играли в кошку-мышку, в серсо», — вспоминала Эмилия Александровна. И. С. Тургенев вспоминал о нем: «Тяжелый взор странно не согласовался с выражением детски нежных и выдававшихся губ». А Краевский отмечал, глядя на портрет матери поэта: «Он очень походил на мать свою, если вы к этому лицу приделаете усы, измените прическу, да накинете гусарский ментик — так вот вам Лермонтов».

«Когда я был трех лет, то была песня, от которой я плакал; ее не могу теперь вспомнить, но уверен, что если бы услыхал ее, она бы произвела прежнее действие. Ее певала мне покойная мать», — рассказывал поэт. И эта песня, песня ангела, воспоминания о ней сопровождала Лермонтова на протяжении всей жизни:

И голос той пени в душе молодой
Остался без слов, но живой...

Вся лирика Лермонтова — это воспоминание об этой песне, услышанной в прошлой жизни, в вечности. Некоторые художники, оценивая свое творение, чувствуют, что это прекрасно, потому что этого еще никогда не было, а Лермонтов ощущает, что это прекрасно, потому что оно было всегда. Весь жизненный опыт человека ничтожен перед опытом вечности. В сравнении с блаженством «тех дней, когда в жилищах света / Блистал он, чистый херувим» все радости земные — только «скучные песни».

И звуков небес заменить не могли
Ей скучные песни земли.
Юный Лермонтов решает для себя:
Пора уснуть последним сном;
Довольно в мире пожил я,
Обманут в жизни был во всем
И ненавидя, и любя...

Взрослый Лермонтов повторяет:

...жизнь, как посмотришь
с холодным вниманьем вокруг,
Такая пустая и глупая шутка...

Окунаясь в лирику Лермонтова, создается впечатление, что он знает все, что будет в вечности, потому что знает все, что там было:

...много взору моему
Доступно и понятно потому,
Что узами земными я не связан 
И вечностью и званием наказан.

 

Подобно тому как многие люди вспоминают моменты прожитой жизни, так поэт предчувствует, а точнее вспоминает будущее. Поэзия Лермонтова есть нечто уникальное, в ней есть воспоминания будущего.

В шестнадцать лет Михаилу Лермонтову приходит первое видение смерти:

На месте казни, гордый, хоть презренный,
Я кончу жизнь мою...
Спустя год:
Я предузнал мой жребий, мой конец:
Кровавая меня могила ждет...

Через шесть лет:

Я знал, что голова, любимая тобою,
С твоей груди на плаху перейдет...

А в 1841 году, в год смерти Лермонтова, появляется «Сон» — видение настолько ужасающее в своей ясности, что князь Васильчиков, секундант Лермонтова, рассказывая о дуэли спустя 30 лет, употребляет те же самые слова, что и поэт. Васильчиков писал: «В правом боку дымилась рана, а в левом сочилась кровь».

Самым тяжелым в судьбе Лермонтова было бесконечное раздвоение, колебание света и тьмы, смещение границ добра и зла.

Он был похож на вечер ясный,
Ни день, ни ночь, ни мрак, ни свет...

Поэт слишком четко предвидел прошлую и недостаточно ясно будущую вечность. Потому и было тяжело преодолеть раздвоение. Его герой Печорин спрашивает себя: «Зачем я жил? для какой цели родился?» Категория цели, свободы открывается в будущей вечности, а категория причины, необходимости — в вечности прошлой. Потому так сильно у поэта чувство вечной необходимости, рока, фатума. Для него нет ничего опасного, поскольку нет случайного, ведь «кто близ небес, тот не сражен земным».

И становится понятно, откуда это бесстрашие Лермонтова, его игра со смертью. Князь Васильчиков рассказывал о последних минутах жизни Лермонтова: «...никогда не забуду того спокойного, почти веселого выражения, которое играло на лице его перед дулом пистолета, уже направленного на него». Прав был Мережковский, называвший поэта сверхчеловеком, поскольку такое отношение к смерти не свойственно обычным людям. И никто не смотрел так прямо смерти в глаза, потому что не осознавал так ясно, что смерти нет.